Дюка кто-то мягко тронул за плечо:
— Эй, дружок, проснись.
Он удивился, что всё-таки задремал, открыл глаза и увидел перед собой отца с густым седым чубом и пышными усами. Он был одет в серый френч. Но отца своего Дюк в жизни не видел — пришлось ещё раз открывать глаза и просыпаться по-настоящему. Теперь над ним стоял старпом Ригард, он вручил Дюку пакет и велел ехать в Васильков в городскую управу. Видя, что валет глядит на него осоловело, он потрепал его по волосам и прихватил за нос.
— Ну, дружок, поспал маленько, и хватит. Давай, прокатись до Василькова, развеешься. Отсыпаться завтра будем.
Теперь только Дюк проснулся как следует, он ощутил прибой бодрости, в голове прояснилось и все встало по местам. Он тряхнул чубом, спрятал письмо за пазуху, вскочил и быстро зашагал по палубе. Тут его подозвал Горват, сунул ему в карман денег и велел на обратном пути заехать в лавку Кочетова, что на выезде из города, и взять местной можжевеловой водки пять бутылок. Требовалось снять стружку и помянуть братцев. Гелла попросил себе две пачки длинных папирос “Бонна-Чакка” и маленькую бутылку вишневого ликера. Гелла почти не пил, по рыкарским меркам, а Горват пил много даже для рыкаря, при этом табачную водку он презирал, а спирт, которого на ковчеге в избытке, называл дезинфекцией.
Дюк взобрался в кресло своего нового кадавра. Минувшие дни показали, что Аллегро очень хорош в деле: скуп на лишние движения, послушен и до безразличия спокоен под огнём. Это же скотское равнодушие позволило ему принять нового хозяина, а старого позабыть, когда тот еще не умер и звал его с носилок, чтобы попрощаться, но, видно, голос его уже был слишком слаб, чтобы приказывать такому гордому зверю. Припомнив это, Дюк дал кадавру от души протяжный, мощный разряд и весело рявкнул:
— А ну погнал!
И Аллегро резво рванул с места.
— Я с тобой, скотина, церемониться не стану.
На западе грохотала, приближалась и ворочалась темно-синим телом гроза. Через пятнадцать минут скорого копытного лёта по пустой дороге Дюк оказался уже на полпути к Василькову, в тоннеле сомкнувшихся над головой синих дебрей заповедной рощи, где в корнях и дуплах священных елей хранились урны с прахом Ставрийских божичей. В субботние и воскресные дни до войны дорога вся бывала заставлена машинами, а из чащи слышались разноголосые поминальные песни и запах жертвенного мяса, жаренного на душистых еловых шишках. А сейчас — только одинокий всадник с предчувствием грозы и списком покойников за пазухой.
Из священной рощи Дюк выехал прямиком на крематорий, его трубы дымили как никогда, поднимая в небо непроницаемо-чёрные столбы человеческого дыма. У задних ворот стояла вереница грузовиков, из них выгружали на носилках мешки человеческого роста. У входа стоял священник в высокой шапке, махал кадилом и пел Небесные Приёмы усталым голосом. Из ворот выехал погрузчик, загруженный раскаленными урнами, и свалил их к куче таких же остывающих урн. Вокруг монотонно и сипло работали плакальщицы, без выражения заламывая руки и устало причитая.
Дюк спустился от крематория в Васильков. Весной, в начале лета, в межсезонье город всегда был ухожен и пуст, ждал поминальных рыкарских недель, когда с июля по сентябрь в купальни и трапезные залы крематория будут съезжаться оратаи, господа и паны в чёрном. Потом, ближе к октябрю, с простора возвращались рыкари ставрийских, полонских и поветских полков с прахом павших товарищей. Последние завершали бархатный сезон сокрушительным пьянством на тризнах и поминальных пирах. На зимние праздники солнцестояния обе волны — оратайская и рыкарская — сливались и перемешивались в карнавальном водовороте зимнего коловорота. Но в этом году старинный уклад был нарушен.
Проскакав по улице героя Лероя, Дюк встретил по пути только пару патрулей и остановил кадавра на площади у ступеней городской ратуши. Здесь стоял сверкающий хромом “Понтифик” магната Сциллы. На всём острове Рыба-Кит не было другой такой машины, как не было и человека богаче, чем Сцилла — промышленника и хозяина копей на Салаирском кряже. У машины курили два здоровенных ополоска в кожаных френчах. Дюк спрыгнул с кадавра и прошагал мимо, смерив их снизу вверх задиристым взглядом. Пока пекари и счетоводы гибнут на фронте — эти холеные бандитские рожи млеют здесь на солнышке.
В приемной главы — пыльная зелёная дорожка, окно за бордовыми шторами, портрет государя-пвнцаря, герб Василькова и сухая, серая секретарь в голубом костюме. Вдоль стены на стульях, с руками на коленях и глазами в пол, — двое городских чиновников и престарелый начальник пожарной службы. Из кабинета городского головы слышна ругань. Развязный нахальный голос наседал, другой — глухой и слабый — оправдывался. Дюк не понял точно, но, кажется, сам Сцилла требовал немедленно выписать какие-то пропуска, а голова бубнил, что не положено — военное время, приказа нет.
Возле окна напротив кабинета развалился дородный юноша лет шестнадцати в бежевом бархатном костюме, с фарфоровым лицом и толстыми ляжками в тугих вельветовых брюках. Одну ногу он задрал на горшок с фикусом и ковырял каблуком землю. Это был младший брат Холоса Сциллы — Полоз. Про него ходили слухи по Рыба-Киту и окрестностям, что он с детства любил мучить животных, и будто что-то с ним не так, не то с головой, не то по половой части, а может, и то и другое. Тем не менее старший Сцилла всюду таскал его с собой. Поговаривали даже, что тот ему не только брат, но и сын, или племянник и сын, в общем какая то мерзкая тайна.
Полоз лениво посмотрел на вошедшего мальчика-рыкаря. Дюк сел на свободное место. Курц вздохнул скучно и, выждав секунду, смачно харкнул в зеленую суконную стену напротив. Там уже образовалась сырое пятно, сочащееся слюнями. Дюк покосился на секретаря — она уткнулась носом в бумаги, посмотрел на чиновников и пожарного старосту — эти решительно разглядывали свои ботинки. Из кабинета по-прежнему доносились наглая брань и жалкое бормотание. Полоз снова вздохнул и харкнул в стену.
Дюк тихонько свистнул сквозь зубы, Полоз поворотил к нему надменное лицо с влажными красными губами и карими глазами в пушистых ресницах. Дюк улыбнулся и сказал ему, что если тот ещё раз плюнет, то он возьмет его за шкирку и заставит вылизать стену насухо. Полоз быстро заморгал: он уже был готов к следующему плевку, его рот уже наполнился слюной, он даже сказать ничего не мог, нужно было или глотать, или плевать, но этот мальчишка в рыкарской форме глядел на него слишком приветливо. Полоз стал стремительно терять самообладание под этим взглядом: как будто не смотрит, а метит в глаза из натянутой рогатки. Красные, сырые губы младшего Сциллы заползали по белому лицу, как дождевые черви по полотну разрубившей их лопаты. Слюни во рту стали горячими и кислыми. Дюк резко встал и пошёл на Курца, тот вжался в свой угол и сглотнул.
Дюк подошёл к кабинету, стараясь, чтобы его каблуки гремели потяжелее. Не глядя на жалкого Полоза, он толкнул дверь и зашел. Городской голова сидел на гостевом стуле рядом со своим столом, на котором широким задом взгромоздился Холос Сцилла, в кресле у окна сидел еще один ополосок. Дюк подошёл к голове, не глядя на остальных, вручил письмо и сухо доложил, что это от старпома Ригарда. Щелкнул каблуками и вышел в коридор, мельком заметив, как младший Сцилла обиженно щерится на него из угла.
Через минуту Дюк уже грохотал по мостовой тяжёлыми копытами боевого кадавра, упивался поруганной безнаказанностью и улыбался, вспоминая о затравленном, подавившемся собственной мерзкой жижей ублюдочном гадёныше Полозе. Поганые магнаты нанимали себе матерых ополосков и даже старых рыкарей, крутили свои темные дела и думали, что всё им можно на острове Рыба-Кит. Чёрта с два — пусть держат хвост между ног перед боевыми рыкарями.
Задумавшись, Дюк чуть не проскочил лавку Егорьевых на выезде. Купив все, что просили Горват и Гелла, на сдачу взял себе коробку орешков в коричном сиропе. Когда Дюк вышел из лавки и продолжил путь, уже темнело, грозовые тучи собрались над Священной Рощей, засверкали молнии, громовые раскаты прогремели в замершем душном воздухе. Вдруг без предупреждения хлынул густой, тёплый ливень и мгновенно промочил Дюка до нитки. Он дал разряд шпорам, и Аллегро стал набирать скорость, вышибая из-под копыт быстрые махи пути.
До своротка на старую крепость оставалось совсем ничего, и уже виднелся каменный крест на перекрестке, когда Дюк увидел идущих по дороге женщину и девочку лет двенадцати в синей форме школы “Сирениум”. Женщина держала над ними плащ, а девочка тащила слишком тяжёлый для неё чемодан, бивший её по ноге. Дюк поравнялся с ними и спросил, откуда и куда они идут. Женщина была напугана и суматошно тараторила что-то пополам с причитаниями.
Её перебила девочка с густыми черными волосами, собранными желтыми лентами. С интересом глядя на красивого мальчика рыкаря, она сказала четко и по существу, что они идут из Хоровод в Васильков, чтобы отправиться теплоходом в Гернику, но, кажется, они не там свернули, потому что шли вон за тем мужчиной. Дюк посмотрел, куда она показывала: по дороге на старую крепость брел человек, размытый дождем и сумерками. Он уже почти подошел к первому полковому дозору.
Из Хоровод в Васильков идет короткая, прямая дорога. Не там свернув, они ушли в сторону, и теперь им до Василькова топать дольше, чем было от Хоровод. Дождь хлестал как в день Потопа, оставлять их было нельзя, везти до Василькова некогда. Дюк решил подвезти их до лагеря — это всего пять минут тихого хода. Переждут ливень, а там с какой-нибудь машиной отправятся в Васильков. Дюк спрыгнул, забросил их чемодан на боковой подвес, подбросил вскрикнувшую девочку на подножку и велел забраться ей на бак позади кресла. Женщине он помог подняться на подножку, взобрался на своё место, сунул ноги в стремена, дал лёгкий разряд, и кадавр пошел тихим ходом.
В лагере Дюк завел мать с дочерью, или кто там они друг другу, в санитарную палатку. Внутри никого не было, тепло и сухо, ливень лупил по брезенту, в железной печке горел огонь, а на плите сопел чайник. Дюк велел располагаться и греться. У печки женщина принялась стягивать с девочки форменную блузку, мокрую насквозь, но девочка резко вырвалась и зыркнула на Дюка со смесью стыда и досады. Дюк усмехнулся, вышел под ливень и осмотрелся: человека, за которым увязались беженки, нигде видно не было — подозрительный тип. Дюк снял с подвеса сумки с гостинцами для Горвата с Геллой и пошел к ковчегу.
С верхней палубы, конечно, всех смыло, зато теперь скрижали в правом боку ковчега были открыты и в приюте ярко горел свет, слышались песни и весёлый гул голосов. По правде сказать, Дюк с обеда почувствовал, как воздух звенит скорой рыкарской попойкой, но по неопытности подумал, что это гроза приближается.
Среди прочих голосов он услышал знакомый раскатистый голос — это к ним в лагерь нагрянул коротышка волчий пастырь Яквинта. А вот и его кадавр с двумя бочонками поминальной табачной водки. Теперь священная тризна будет гудеть до последней звезды, пока рыкари спиртом не погасят горячую кровь.
На приюте Дюка и его сумку с бутылочным звоном встретили свистом и хохотом. Пачки дорогих сигарет Геллы распотрошили по рукам, а бутылки Горвата разлились по кружкам и кубкам, пустым и со спиртом. Сам Горват спирта уже не презирал и стоял со своим кубком на большом столе в обнимку с пастырем Яквинтой и яростно пел заупокой “В рай на горящем коне”. Пьянеет рыкарь, как и свирепеет — за одну секунду, рассвирепевший отходит долго, запоминает навсегда всякую обиду, а разгулявшись до определенной степени, дальше уже не пьянеет, а только постепенно устает, как будто лишнее горючее выгорает в разогретом нутре.
Старпом Ригард сидел слева от пустующего капитанского места, справа — духовой Радуга, он отдохнул, переоделся в светлый гражданский костюм, причесал жидкие волосы и был, по обыкновению, похож на бабушкиного внучка. Рядом сидел полковой врач Свит. На оратайской стороне стола места павшего палубного бригадира и хранителя занимали Мамонт-Ной и Вар-Гуревич.
Дюк доложил старпому Ригарду, что доставил пакет, получил вольно и занял своё место позади стола, спиной к тёплой стене духового отделения. Тут он увидел, как в приют зашел человек из-под дождя, ни на кого не глядя, он сел на патронный ящик в дальнем углу. Дюк аж подпрыгнул на месте — это же бэр из Журавлево.
Дюк вскочил, подбежал к журавлевскому бэру, желая распросить его о том, как же он спасся из лап Соло, где его жена и сын. Но напоролся на почерневший взгляд, какой бывает у человека, раздавленного горем. Подошли еще рыкари, они увидели на груди ветерана геройскую звезду, а на лице черное опустошение. Тогда ему дали одеяло укрыться и оставили в покое. Мокрый гость поставил на колени свой чемодан, вцепился в него и как будто бы забылся.
Мамонт-Ной прикончил бочонок консервов, облизал ложку, протёр её платком, спрятал в нагрудный карман. Банку с оратайским припасом можно было бы не мыть, она и так выскоблена до блеска. Великан капризно отодвинул ее от себя — какую дрянь приходится жрать, а всё равно мало. Вар-Гуревич тоже прикончил свой паёк, великаны голодно переглянулись. Оратаи не любят войну, постоянный опасности, неуют и полуголод, но родовое проклятие — необоримое чувство долга — понуждает воспитанных оратаев к военному ремеслу и службе.
Пока что оставалось ждать утра, сна ни в одном глазу — днём отоспались. Рыкари пьют, веселятся, они и великанам предлагали спирту, но те отказались: унылое свинство — в полупустом брюхе болтать спирт с пайковыми консервами. Предстояли скучные часы на чужом празднике, но вдруг подоспело развлечение — рыкари затеяли игру “Свечку”. Оратаи оживились — посмотреть, как рыкари друг по другу стреляют, это любому оратаю понравится, а тут еще стали ставки принимать.
Это балагур Горват затеял игру. Он пристал к Гелле, мол, давай стружку с сердца снимем, стрельнемся, повеселим парней. Гордый и меланхоличный печальник недолго отказывался, намекая захмелевшему Горвату, что счет в их личном противостоянии давно не в пользу Горвата. Этим он только сильнее раззадорил роевого. Горват закричал, что б готовили барьер, сегодня его день, его голос пропитан войной и рука крепка, как смерть. В судьи он призвал коротышку Яквинту.
В фуражку на столе полетели купюры и монеты, принесли пистолет, поставили посередине общего стола подсвечник, в разогретый воск свечи закрепили карту пикового валета и расступились. Суть игры состояла в следующем. Один рыкарь вызывал другого, вызвавший становился пострелом, приглашенный стрелком, они расходились от барьера с картой на указанное судьей количество шагов. Стрелок становился к пострелу спиной.
Задачей стрелка было на счет три обернуться и немедленно выстрелить в пострела, при этом попасть по карте на свече, причем, чем выше попал, тем лучше, а чиркнуть по верхнему краю считалось высшим мастерством или удачей.
Пострелу же нужно было принять выстрел рыком и не попятиться, не прозевать и не получить пулю на перевдохе, а такое нет-нет да случалось. После выстрела карту меняли, стрел-пострел менялись ролями, и все повторялось. Если оба живы, оба устояли и каждый попал по своей карте, то судья смотрел: чье попадание выше, тот и выиграл. Всё просто — достаточно быть метким, как черт, и уметь голосом останавливать пули.
Гелле поднесли футляр с долгоствольным старинным коловратом на один патрон. Он зарядил его, отошел на свою метку и отвернулся. Горват прошел на свою позицию, скинул китель и остался в красной расстегнутой до пупа рубахе.
— Готовы? — прогудел волчий пастырь.
В приюте стихло. Горват встал, как фехтовальщик, широко расставив ноги, чуть присел, тряхнул головой, что б стряхнуть лишний хмель, руки повесил плетьми, задрал голову, выставил кадык и густо прокашлялся в усы. Пастырь Яквинта начал отсчет. Раз. Гелла взвел курок. Два.
— Три!!! — крикнул пастырь.
Гелла развернулся, вскинул пистолет. Выстрел и рык. Карта взлетела в брызгах воска, подсвечник опрокинулся, Горват дрогнул в рокоте рыка, качнулся, чуть согнулся от удара, но не отступил, пуля звякнулась ему под ноги, он пнул ее носком сапога и расхохотался, потирая грудь.
— Весело! — заорал он, погрозил Гелле пальцем и попросил пистолет.
Гелла передал пистолет, сложил руки за спиной, левую ногу выставил немного вперед, упор перенес на правую, голову чуть наклонил и уставился на соперника. Горват, скалясь, отвернулся.
— Ра-аз, — сказал пастырь.
Гелла толчком диафрагмы пробудил в груди рыкарскую дрожь.
— Два.
Гелла загудел так, что проступил и задрожал румянец на белых скулах.
— Три-и!!!
Горват развернулся и по-бандитски выстрелил от пояса. Встречный рык Геллы. Крестовый валет остался на свече. Пуля упала в добром метре от Геллы, но толчок в голосовую стену все же был такой силы, что Гелле пришлось взмахнуть руками, чтобы сохранить равновесие и не отступить.
Оставалось проверить карты. Гелла попал под самое основание — плохой выстрел. Зато Горват снял валету перья на берете, пуля прошла по самому самому верхнему краю. Волчьим воем и хохотом Горват ознаменовал свою долгожданную победу. Теперь приют загудел пуще прежнего, а Гелла равнодушно зевнул и пошел спать.
Выиграв на свечке, Горват раздухарился, залил в себя ещё кружку спирта и полез к оратаям:
— Ну-ка, братцы божичи, давай с вами состязаться, силою меряться, давай снопы рубить, поглядим, у кого пуп крепче, — дразнил он их, неуклюже изображая богатырский распев.
С шутками и прибаутками к нему присоединились и другие рыкари, стали кричать, улюлюкать и звать оратаев на состязание. Волчий Пастырь Яквинта опять залез на стол (он любил вещать с высот) и заголосил своим трубным гласом:
— Айда рубить снопы. Рррррубить ссссснопы-ы-ы-ы-ы-ы!
Мамонт-Ной тол
ько усмехался — вот ещё. Рубить снопы — это не шутка, можно себе и сухожилия потянуть. С этими рыкарями только свяжись — добром не кончится.
— Нет-нет-нет, спасибо, господа, мы пас.
Но тут удивил малыш Вар: он поднялся, хлопнул себя ладонями по животу, как по тугому боевому барабану, и сказал:
— Я пойду. Готовьте снопы и меч.
Вот чёрт, бывают у него приливы весёлой придури, которые берутся из ниоткуда и без всякого предупреждения. То тише воды, то вот на тебе. В тихом омуте, как говорится. Рыкари заревели, загудели, засвистели, загоготали, приветствуя отчаянного богатыря.